|
|
|
August 14th, 2009
July 20th, 2009
July 5th, 2009
12:03 am
Недавно тут у Ланы в "уютном дневничочке" о ногтях говорили...
А не поговорит ли, бай зе вей, кто-нибудь со мною о Remote Desktop'ах?
|
July 1st, 2009
11:51 pm
I am God's child
この腐敗した世界に堕とされた
How do I live on such a field?
こんなもののために生まれたんじゃない
Оницука Тихиро, "Лунный свет" (「月光」).
Вот это я слушаю и думаю, и не разделяю. Как бы всё с начала до конца чужое, и "я дитя Бога", и "была сброшена в этот издряхлевший мир", и "как я здесь живу?", и "не ради этого я родилась". Всё не моё, потому что с уверенностью если чьё я дитя - так это родительское, и в этот мир вовсе не "сброшена", и вовсе он не "издряхлевший", и живу я тут неплохо, и если для чего-то и родилась - так почему не для того, чтобы мне тут нравилось и жичь тут с удовольствием, короче.
Но слушаю и прямо всем своим нутром этаким, до корочек души - понимаю. Понимаю, что человек может так мыслить. Бывают люди, которые так мыслят. Так чувствуют.
Не знаю, можно ли что-то с этим поделать.
Если не найдётся у человека чего-то, "чтобы нравилось" и для чего можно "жичь тут с удовольствием" - так, может, и нельзя.
Слушаю и... не знаю, как сказать. За этого человека, о котором она поёт песню, страдаю. В общем-то, как и она, Оницука Тихиро, только она звуками на концерте, а я так, тихо сам собою, правою рукою.
Ну не знаю... Нам ведь не спасти всех так вот людей, правильно?
Хотя я вообще... не очень предназначена для кого-то спасать. Особенно если так страшно глубоко психологи- и философически. Я вообще в домике, не трогайте, у меня свои игрушки, гы. Но песня таки трогает.
"Не ради этого я родилась".
Сбиваюсь с мысли.
Вот был у нас человек, который не понимал, "зачем я - здесь и сейчас?".
Я так думаю, оно иногда у каждого бывает. Ну может, почти у каждого.
Почему бы не умереть, если не хочется жить. Если нет смысла жить. Просто незачем. Нет причины делать то, что делать не нужно. Ни тебе самому, ни кому-то другому. Это глупо и бессмысленно. Бесплодно.
Люди интересные такие штуки. Обязательно им надо что-то делать, что-то производить: детей ли, книги ли, песни ли, картины ли... Если ничего не производить, то ничего же не останется. Это как так, всё равно что жил, что не жил? Это как так, это нечестно так как-то!
Нельзя, по-моему, жить, если впереди нет цели (читай: мечты). Не то чтобы не разрешено - живи на здоровье, но попросту невозможно оно, не получается. Разве если просуществовать недолго. Но если нету... кхм-хм, мечты - тогда без неё таки далеко не улетишь. И мечты, да, бывают разные. У кого-то - известным стать, у кого-то - много денег заработать, у третьего - вырастить человека, настоящего, живого, что само по себе страшное чудо, по-моему - как это, из ничего сделать настоящего человека? Магия какая-то, ей-ей.
В общем, это. Давайте наслаждаться собственной творцовостью. Мы все круты, каждый по-своему. Каждый может что-то такое, что другие не могут. Все, конечно, при этом довольно-таки похожие, но ни в зубец ногой не одинаковые. Да и вот всё-таки важно-то что? Чтобы себе самому было, значит, весело.
Вот на этой ноте и.
Onitsuka Chihiro, Gekkou
|
June 28th, 2009
10:05 pm - это такая бардовская песня
Было дело в условное средневековье: каменные замки, хмурые крестьяне, рыцари, кони, феодалы и феоды, король, наверное, куда без короля, ну и, конечно, в подчинении у короля красивая пирамида из армии, инквизиции, светой церкови и всего такого подобного. В условном, опять же, подчинении, ну да как это обычно в условном средневековье водится.
Жила-была ещё там женщина, одна среди тысяч и тысяч других женщин, обычная лицом, не страшная, не аристократически такая уж вся из себя красивая, рыжая, пожалуй, обычная такая женщина, неглупая, весёлая, надёжная такая, хорошая, в общем, женщина.
Жил-был у неё любовник, видимо. Не муж, наверное, любовник, уж не знаю почему, мне это так грезится.
И кому-то женщина эта не понравилась. Может, слишком неглупая была, может, слишком слушали её соседи, слишком она языком о чём-нибудь ненужном рассуждала. Может, в юность её узнала чей-то секрет, может, семья её когда-то местному графо-барону прижитую на стороне дочь припрятать помогла, может, ещё что, в принципе, почти безобидное, но вот в конкретных тех обстоятельствах для конкретного той местности владельца... аль даже выше для кого-нибудь, кто знает, в общем, случилось так, что женщина наша слишком большое место стала занимать в мыслях кого-то важного.
И жил-был судья.
( Бла-а-бла )
раз такие дела, нельзя не поделиться песней.
не могу сказать, что мне не за что к ней придраться, но, во всяком случае, мне есть за что ею очаровываться. до такой степени, что вот, нахлынуло аж столько "много букв".
http://www.mediafire.com/?sharekey=7a9e55ec02bb1f1441446e35a78dc46301a8489f2a7034e3ce018c8114394287
Current Music: Канцлер Ги
|
May 26th, 2009
11:33 pm
Волшебная вещь - таблетки. Никогда не сознавала.
Я теперь забываю, как оно было до таблеток, какие были ощущения и какие были тогда дни, чего не хватало, чего хотелось, чего не хотелось. Скоро забуду окончательно и, пожалуй, хочу сейчас записать, пока это "окончательно" ещё не стало "уже".
Как оно было...
Как оно было. Сейчас уже трудно представить. Помню обрывками, редкими эпизодами.
Помню, что каждый день... каждое утро было очень тяжело, очень неохотно вставать. Каждое утро, выходя из дома, я с тоской думала: "Зачем? Зачем опять, ещё один день, зачем это утро, зачем я вообще куда-то иду?" Помню, что приходила на работу, включала компьютер, уплывала в переводы или письма, в иероглифы и буквы. Помню, что были дни, когда я не произносила ни слова кроме обязательных "Охаё годзаймас", "Оцукарэсама дес", "Осаки-ни сицурэй симас". Работала молча, обедала молча, ехала домой молча, дома сидела тоже молча.
Я не помню, с какого момента стало "хуже". Помню Новый год, потому что было весело и хорошо, и были люди. Помню прошлый август и сентябрь: приезжала Лана, приезжала Чиби, и было весело и хорошо. Что было в промежутках - не помню.
Не хотелось ничего. Совсем ничего, только есть и спать - существовать растительно, не быть, не мыслить, не нуждаться. Помню, что тогда я очень сильно - ещё шаг и до желания тошнить съеденное в унитаз - подсела на сладкое: потому что это было единственное, что приносило радость.
Есть сладкое, смотреть телевизор или читать, есть сладкое, спать, идти на работу, работать, есть, работать, идти домой, есть сладкое, спать.
В одну ночь я не смогла идти домой просто так, потому что возвращение казалось ужасным - абсолютно, совершенно безрадостным - потому что это стало невыносимым - простое существование, без возможности что-то сделать, что-то сотворить, потому что вернуться домой вот так, прямым ходом, означало то же самое, что прыгнуть навстречу поезду, какое-то насильное душевное себяубийство. Тогда я пошла с заходом по всем 24-часовым комбини в округе. И возвращалась домой так, от комбини к комбини, жуя на ходу, жуя без остановки, потому что страшно было остановиться, бросить жевать и идти в полной, абсолютной пустоте.
Тогда же я пробовала пить - закупалась алкоголем в ближайшем магазине. Так тоже легче не становилось - опьянение такая штука, что совершенно не всегда приносит радость. По-моему, я даже не пьянела толком, впрочем, ничего серьёзного я, кажется, тогда не покупала, так, по мелочам, сливовое вино в семнадцать градусов...
Помню, что... Но это было ещё до Нового года. Я вернулась домой - в полную тишину, в темноту, в глухую свою обыденную пустоту, и, не сумев выдержать, там же, едва закрыв за собой дверь, в коридоре, разревелась. Кажется, что-то выла - без слов, слов никаких не было, не было мыслей. Было просто... было очень тяжело. Горько, обидно, одиноко, неправильно. Я не знала, что это, не знала, что со мной творится, не знала, почему мне так плохо. Почему мне вообще может быть плохо, здесь, в городе, куда я мечтала попасть. Здесь, в Японии, которую так не хочу оставлять. В чём вообще мои проблемы, почему я страдаю, от какой такой неизвестной хрени я страдаю, что не могу жить и не могу наслажаться?
Помню, что меня всё раздражало. То, что это тоже болезнь и дело серьёзно, я осознала, когда от злобы захотела попросту убить человека, пересёкшего мне дорогу. Убить не себя - такие-то мысли слишком привычны, чтобы им удивиться или что-то осознать, - я захотела убить постороннего человека, совершенно ничего плохого мне не сделавшего. Это желание убить я помню - ударить, лучше ножом, лучше несколько раз, ударить, чтобы освободиться, чтобы стало легче, чтобы стало спокойнее, чтобы стало хорошо.
Жуткое раздражение - до тряски. Ненормальное поглощение сладкого - однажды, кроме парфе, печений, пирожных и шоколада, я съела за день только два яблока. Желание уничтожить - себя или других, мир вокруг, каждый неумолимый новый день. Невозможность что-то творить - ни снимать, ни писать, ни разговаривать.
"Выйди куда-нибудь, - говорила мама, - сходи в бассейн или на дискотеку. Сходи на какую-нибудь выставку".
Я никуда не хотела. Мне было "хорошо" дома. На самом деле не было - но я могла уставиться в телевизор и пожирать сладкое, инсценируя радость.
Сладкое, однако, штука такая, что после инсулинового выброса идёт сильный откат. В раздражение, ага.
Этакий миленький замкнутый круг.
В январе, дома, я ходила к психологу. Но там мне ничего не посоветовали... на самом деле я сама не смогла рассказать, что и как со мной не так. Врачи (и вообще другие люди) - не телепаты, если не передать словами, сходу никто ничего не поймёт. Но тогда у меня плохо получалось передавать словами.
К тому же тогда, в Эстонии, со мной были родители и были наши. Было нормально. Даже хорошо - особенно когда вместе с кем-то. Настолько, что я могла чувствовать себя здоровой. Почти как обычно.
В марте я пошла к другому психологу. Или уже психиатру? Здесь, в Токио.
На этот раз мне было до того безысходно, что это сыграло мне на руку. Доктору пришлось оценить истерику, которую я устроила в его кабинете. Сейчас мне интересно, есть ли у него другие пациенты, которые не смогли разговаривать о своих проблемах и потребовали бумагу, чтобы писать. Были ли пациенты, которые после приёма запирались в туалете, чтобы полчаса ждать, когда придёт в порядок красная и опухшая рожа.
Доктор выписал мне таблетки. Один вид велел принимать, когда снова станет безысходно, второй - каждый вечер перед сном. Я вышла от него, чувствуя, что моя жизнь, кажется, спасена...
Легче стало не сразу. Поначалу было плохо, почти так же плохо, и так же сладкое - какая-то радость, какие-то приятные ощущения... Но таблетки помогали - в некоторой мере помогала даже мысль о них. Я знала, что у меня есть антидепрессанты - значит, я буду жить. Знала, что это болезнь - значит, её можно вылечить. Стало спокойнее.
В первые же выходные после того, как я стала их принимать, я смогла выйти из дома. Съездила на Сибую. Потом... потом, помаленьку, начала думать, что можно заинтересоваться чем-то ещё.
Помню мысль, которая приходила мне в голову тогда. Что депрессию надо лечить, как лечили болезнь сэра Макса из хроник Ехо, когда он прожил жизнь, читая зачарованную книгу - лечить новыми впечатлениями. Благодаря таблеткам я смогла подумать, что хочу этого - новых впечатлений.
Почему я заболела? Хрен его знает. Доктор сказал, женщины вообще этому подвержены. Мама сказала, что это у нас семейное, по отцовской линии, мол, и тот родственник, и этот, антидепрессанты принимали, и это им помогло.
Почему вообще люди заболевают? Хрен его знает. У кого-то стресс... у кого-то проблемы на работе, у кого-то - смерть близкого человека, у кого-то - хроническое неумение общаться.
Опять же, заболевают депрессией не сразу. В моём случае, похоже, длилось оно пару лет... пока не вышло наружу.
Что я с этим буду делать? Да ничего. По крайней мере, сейчас всё помаленьку налаживается.
Оно и удивительно - что благодаря таблеткам. Благодаря серотонину или ещё какому там тонину - которого у меня по каким-то причинам недоставало. Благодаря таблеткам я могу сейчас жить. Совершенно нормально, обыкновенно жить. Писать буквы и делать фотографии. Ходить гулять и отказываться от сладкого - когда не хочу его есть. Придумывать себе новые занятия. Слушать музыку. Терпеть, когда люди впереди двигаются слишком медленно.
Просто удивительно.
|
March 22nd, 2009
11:31 pm
今私は病気だ。ずっと長いあいだ、あのうすぐらい９月からずっと私は病気だ。
あの９月とは、今から2年半前の９月。せいかくにいえば、10月なのかもしれない。きっかけ、理由、原因はとにかく９月だった。あのときは突然、私たちに絶対に起こりえないようなことが起こってしまい、無力さとさびしさをこの上ないほど思い知らされてしまった。あのとき・・・あのときはまだ文字を書くことができたから、まだ・・・大丈夫だったのかもしれない？大丈夫じゃなかったのかもしれない。
あのときから2年半。どうやってここまで生きてきたんだろう。どうやってここまで生きてこれたんだろう。何があって何が支えてくれいたのだろう。
よくわからない。
やっぱり、目の前に確かな目標があるという実感。それとも、毎年欠かせない帰省の日程が大体でも、決まっていたこと。それとも、やっぱり、毎日文字、話、やらなければいけない、やって残しておきたい、作り出したい何かがあったからなのかな？だから前に進めたのかな？
今は
私は自分で自分を追い詰めているみたい。でも追い詰めずにはいられない。そうせずにはいられないだけのことだ。
私は、私を、破壊している。
今現に毎日破壊し続けている。
それこそが私の病気の正体、なのかな。
私は元気になる。この病気は治る。治る病気なのだ、これが。
よかったね。
失ってしまった目標は取り戻せるかな。
なくなった能力は帰ってくるかな。
今この世にいない人たちはもどれないけど、私もまだ向こうに行く時期ではないと思う。
精一杯やりたかったことをやっておいて、そのあとじゃなければ、まだあの世に行きたくないんだ。
今はまだ
できなくてもいいかな
できなくてもいいと思うんだ
これをロシア語で書こうとしたけど、ロシア語でうまく書けなかった。
でも大丈夫、乗り換えられる。
大丈夫、楽しいことはきっとみつかる。
あさっては医者さんのところに行く。
また薬がもらえる。もらえるかな？もらえるかな・・・まだ完治していないから。まだなんらかな支えが必要なんだ。薬でいい。マンガでいい。アニメでもいい。私の人生に文字がなかった時期もいくつかあった。充電期間。充電期間。充電期間。長引いてしまっても充電期間。
だって、こういうの、楽しい。
文字を連ねるのが楽しい。
だったら、大丈夫。
挫折しなくてもいいように、しばらくは目標なしでいい。
楽しいことまた見つけだそう。
アンちゃん、楽しく行こうや（＾＾
Я бы написала это по-русски. Я даже начала было, но получалось плохо.
Тогда стала по-японски. По-японски, в принципе, тоже не так блестяще, но... но лучше. Но свободнее.
Теперь, может, удастся вкратце и по-русски.
У меня всё хорошо.
Ну, может, не совсем хорошо, но всё нормально. Ещё жива. Ещё, пожалуй, жить буду.
Я, оказывается, была давно-давно больна. Просто не замечала. Не знала, что это болезнь.
Необоснованная раздражительность
и желание... かまってほしいという欲望 желание, чтобы мной занялись... чтоб потетешкали. Понянчили.
И больное, очень больное, ненормальное чувство "никто не нужен", "ни с кем не хочу говорить".
У меня всё хорошо. Я всё ещё болею, но уже принимаю лекарства. Хожу ко врачу. Выходные ещё провожу с напрягом, со скрипом, но, в общем-то, серьёзных приступов нет.
К концу года, к осени, надеюсь выздороветь. Было бы здорово.
А что...
даже вполне достойная цель.
Снова научиться жить.
|
December 17th, 2008
12:25 pm - Tln
19.12.2008 - 05.01.2009
53485365
|
November 22nd, 2008
10:42 pm - про жись
Открываю табличку, чтобы написать, а тут белое поле, и на меня накатывает беспокойство: а не разучилась ли я русскими буквами писать.
Вроде бы пока ещё не разучилась, хотя уверенности так-таки нет.
Я попробую, а если что, на полпути брошу.
На этой неделе у нас три выходных (то есть между неделей, потому что это суббота, воскресенье и понедельник), а я никак не могу сделать, чтобы было чисто и красиво в комнате; что-то в рабочие дни я прихожу домой, моюсь и ложусь в кровать, потом встаю, моюсь, ем завтрак и ухожу. А в выходные дни мне так хочется выходить, а не заниматься неинтересной уборкой, что всё оно так и остаётся, и принесённые мне по ошибке газеты лежат в углу уже вторую неделю.
Тут в среду (кажется, в среду) мы зашли в караоке, наелись там, напелись и напились, а потом пошли по домам. И пришла я к своему домаму в часу ночи, хлоп по карманам - а ключа и нет.
Я живу в маншон (маншен, мансион, мансён), в небольшом таком домике на двенадцать квартир по четырём этажам. На четвёртом живу этаже, в уголовой западно-южно-восточной квартире, и моё надпостельное окно выходит на соседнюю крышу, потому что соседний дом - трёх этажей (или как бы трёх с половиной). И это окно открыто у меня частенько, то есть как бы закрыто, но не совсем, для виду только закрыто, без запорки, так что открыть его снаружи и попасть внутрь - это можно.
А вот нормальным путём мне в дом не попасть. Там две преграды: дверь внизу, между почтовыми ящиками и лифтом, которую надо открывать квартирным ключом, и дверь моей квартиры на том самом четвёртом этаже, которую надо открывать квартирным ключом два раза: в верхней части двери и в нижней.
У нас зима. Холодно, не больше десяти, наверное, и выезжали из города мы на предпоследнем поезде, и потом ещё пешком шли сорок минут, и кто его знает, где я потеряла этот мелкий, ни к чему не прицепленный, простой плоский такой металлический ключ. Подозреваю, что в караоке, потому что куртку только там снимала, и на диван её вниз головой сложила, и на голове потом этой сидела, а ключ был в кармане, а карман китайского приготовления оказался некстати скользким, и вот так ключ, скорее всего, оттуда выскользнул и свалился себе куда-нибудь на пол, или в диван, или за косяк, или ещё куда-нибудь.
А может, и не в караоке вовсе.
А может, и на работе где-нибудь.
А может, и подобрал его кто-нибудь.
А может...
И холодно, и час ночи, и до города трамваи уж не ходят, и приеду я к караоке, а мне скажут от ворот поворот, а завтра четверг и снова на работу, и если ночевать в манга-кисса, то идти завтра мне в той же одежде, а в душ охота, зубы чистить охота, в своей постели спать охота...
Но у меня всё-таки вертится в голове спасительная крыша соседнего трёхэтажного дома. То есть могущая быть спасительной, потому что чтобы она ею стала, на неё необходимо забраться, а для этого одолеть такую же двойную преграду в соседнем доме, как в моём собственном: дверь внизу и дверь собственно на крышу. Разве что ключа от соседнего дома у меня вообще никогда не было и быть не должно.
Но я таки иду к соседнему дому.
Иду, становлюсь у его дверочки, вожусь с телефоном, думаю, в караоке ли звонить, или самой территориально близкой подруге звонить, или бросить всё и в манга-кисса спать, или...
И тут ко мне подъезжает на белом коне прекрасный принц, то есть каккоёйный ониисан на велосипеде, и начинает речь: "Скажи мне, девица, скажи мне, синяя..." - то есть интересуется так ненавязчиво, мол: "Томодачей ждёшь?"
Я так сперва помолчу многозначительно, а потом говорю: "Да нет, вот, ключ потеряла и думаю, как бы мне домой через крышу этого дома в соседнее окошко попасть".
Принц этим ответом, кажется, смутился немного, помолчал, а потом говорит: "Серьёзно, что ли, да? Ну ты попала, да, хорошо попала".
Я с ним согласилась, конечно, а как же.
Согласилась, с телефоном вожусь, как маленькая девочка кавайная, а сама думаю, что каккоёйные ониисаны на велосипедах - это нечасто попадается, да ещё чтобы с японским с нахрапу, такое - вообще редкость, ведь ни одного "халло", ни одного "ты по-человечески понимаешь?". Хороший попался ониисан, лицом пригож, ростом высок, голосом нежен, надо, наверное, всё-таки почаще вокруг собственного дома слоняться, если тут такие на велосипедах ездят.
Ониисан, мою беду выслушав, присоветовал мне идзакаю (это на первом этаже соседнего дома с вожделённой крышей такой тихий кабак: мягкий свет, при входе занавесочки, внутри умеренно пьют и едут). Я захожу в идзакаю (а там тепло, а там светло, там хоть бы жить остаться, но жить там не остаться, потому что я хочу домой, хочу в душ, хочу переодеться и в свою постель, а потом на своей кухне и свой завтрак); я захожу, народ сперва пугается, прималкивает так, а я, втягивая периодически голову в плечи на манер поклона, крадусь к стойке и зову хозяина. Хозяин, меня увидев, тоже сначала на момент попался в схему "японец - иностранец", но тут же из неё выбрался и вернулся в привычное "хозяин идзакаи - гость", пробасил "ирассяй" и протянул уже было палки с тарелкой, чтобы мне есть садиться.
Но моя схема была совсем третьей схемой: "сосед с крышей - сосед без ключа" - вот её-то я и объяснила хозяину.
"Опа!" - сказал хозяин, "Ух ты, ну ты попала", - сказали гости. "Всё понял! - сказал хозяин. - Всё понял, но на крышу тебя пустить не могу, не моя она, крыша, не я тут отвечаю. Я тебе лучше телефон хозяина крыши там, вот тебе цифры, вот имя, он прямо тут на третьем этаже живёт, звони ему и объясняй. А если не выйдет, так и быть, сюда возвращайся, может, ещё что-нибудь придумаем".
Я выхожу в зиму и холод, сжимая бумажку коченеющими пальцами, с удовлетворением отмечаю, что ониисан всё ещё в седле и меня ждёт, хоть конь его и перебирает передними копытами, отчитываюсь о разговоре и начинаю звонить домохозяину. В час ночи. "Вы извините, что я так поздно. Я тут в соседнем доме живу... На четвёртом этаже. И я это, ключ потеряла. А у меня окошко на вашу крышу выходит. И оно открыто. Да-да, вот прямо тут в соседнем доме и живу. Откуда телефон? Из пивной в вашем подъезде".
Но люди, как это ни удивительно, вполне, выясняется, адекватно реагируют на такие звонки!
Ну, ключ потеряла, ну на крышу надо влезть, ну через окошко, ну звонок в час ночи, ну подумаешь, всякое бывает.
Ну иностранка, ну говорит по-человечески, ну с ней ещё принц какой-то на белом коне, ладно, надо так надо, вот только если конь тоже полезет на крышу, неудобно, наверное, будет, коню-то, через окошко...
Но конь с принцем остались внизу, мы с хозяином поднялись на крышу, я перекинула джинсовую ногу через перила и чёрный междомный проём, поставила на узкий наружный подоконник, ладонью осторожно отодвинула раму, сказала хозяину, что спасибо, что телефон мой у него есть, что если что - то да, что век по гроб жизни и прочее, кинула сумку внутрь, стащила с ног туфли, ещё раз благодарно втянула голову в плечи и через окошко оказалась на собственной мягкой постели. Ура!
Потом я взяла запасной ключ, как раз на такой случай безопасно хранившийся дома, вышла через дверь, вернулась в идзакаю и хорошенько попоклонялась. Всё за меня радовались, как за родную, ну и неудивительно, наверное, такая милая очаровательно ахошненькая иностранка, а ведь даже по-человечески как своя умеет!
А потом я пошла домой, и в душ, и переодеваться, и спать, и всё в своей постели, и наутро - на своей кухне, и завтрак, и на работу - в другой одежде, и славно-то как, славно!
Правда теперь только меня невольно беспокоят ониисаны на велосипедах, когда я в субботу вечерочком выбираюсь в ближайший комбини (в спортивных штанах и свежевыспанном после пятничного возвращения в восемь утра лице, с неземной мизантропией в покосившихся очках). А вдруг он меня больше не узнает? Или - а вдруг он меня узнает?
|
August 20th, 2008
11:13 pm - Музыка: さだまさし(Сада Масаси), 案山子 ("Какаси") - "Пугало"
Это очень старая песня. Ей лет тридцать пять, может, ещё чуть больше. Старый японский фолк... не знаю, впрочем, что в нём особенно японского - эти вопросы, которые Сада-сан поёт, часто спрашивает меня моя мама.
Эту песню я услышала впервые на каком-то из секционных сборищ. Караоке, микрофон, мальчик-коохай, все смеются: опять Т-ма-кун взялся за Сада Масаси. Я тоже смеюсь - не знаю, что такого в Сада Масаси, я вообще едва ли слышала это имя, но все смеются - значит, это смешно.
Случилось, однако, так, что эта песня стала практически единственной, от которой у меня на глаза всерьёз навернулись слёзы - среди толпы-то, в караоке, все вай-вай, шумят и веселятся.
*то же в all_japan*
( слова и мп3 )
|
August 9th, 2008
08:45 pm
( Read more... )
|
August 5th, 2008
09:40 pm - у каждого из нас свои причины поступать так или иначе
Наша, ты наша. Я так хотела бы, чтобы ты знала - ты не одна. Нас таких много, мы все поодиночке, мы все когда-то думаем о смерти. Мы о многом с тобой говорили, но поговорить могли бы ещё и ещё. Я думаю, я могла бы говорить с тобой вечно.
Я не удивлена. Ничуть не обескуражена, может быть, даже не шокирована. Я знаю, что ты всегда жила очень близко к этой линии, я знаю, что ты не раз думала о том, чтобы её пересечь.
Я тоже иногда об этом думаю. Но у меня есть Япония. Это меня очень сильно спасает.
Знаешь, когда ты говорила об Испании - с восторгом, с настоящим блеском в глазах, оживлённо, весело - мы были очень рады. У двоих из нас была Япония, у третьей - Англия, у тебя появилась Испания, и на какое-то время нам стало очень легко на душе.
Мы всегда помнили о тебе.
Жаль, что "помнить" недостаточно для того, чтобы давать силу.
Я не удивлена.
Мне только очень, очень тяжело, что мы ничего не смогли.
Если вернуть время назад, мы опять ничего не сможем.
Это... нормально. Очень трудно сознавать, но это нормально.
Мы не можем не жить собственные жизни.
Мы тоже должны выбирать. Каждый день.
Я бы так хотела показать тебе Токио. Или Осаку, или Киото, или Хиросиму.
Твоё имя записано в моей телефонной книжке. Сегодня я зацепилась за него взглядом и... вспомнила сестру, чей ник есть у меня в icq. Тебе нет смысла звонить, ей нет смысла посылать сообщения. По странной насмешке вы родились в один день. Двадцать девятое ноября - "предпоследний день предпоследнего месяца", говорила ты.
"Моя депрессия усиливается в ноябре", говорила ты тоже.
Поэтому я думала, если что-то и случится, то в ноябре.
Нынче август.
Жаркое лето.
Неподходящее время, чтобы уходить.
Значит, любое время стало подходящим.
Мы часто гадали у тебя. Чаще всего по книгам.
Ты любила гадать, загадочно усмехалась, мерцала глазами, сжимала книгу в тонких пальцах.
Мы много смеялись, тогда, у тебя.
Я понимаю, как тебе...
Я думаю, что понимаю.
Я думаю, наши ноябри бывали похожи.
Глухое одиночество, ни родителей, ни братьев и сестёр, ни возлюбленных... ни друзей. Никого рядом. Да никто и не нужен. Самодостаточное одиночество закручивается петлёй. Никто не нужен. Ни с кем не хочется говорить.
У меня есть буквы. Это тоже меня спасает.
У тебя были рисунки... потом ты перестала рисовать. Но у тебя появился фотоаппарат - я опять успела за тебя обрадоваться.
Твои рассказы... Твоё воображение перенести бы на бумагу... Такие романы я никогда не смогла бы написать.
Я очень хотела быть тобой признанной.
Ты была... не целью, но объектом восхищения. Обожания. Какого-то немного даже преклонения.
Ты и сейчас для меня такая.
Твой выбор действительно твой выбор.
Я бы хотела быть рядом с тобой.
Я бы хотела быть с тобой тогда в твоей полутёмной, но очень художественной чердачной каморке.
Ты молодец любая.
Ты сильная любая.
Мы тебя уважаем.
Если мы встретимся ещё раз, я снова буду искать твоей дружбы. Даже если ты снова не будешь от этого в большом восторге.
Я рада, что мы встретились в этой жизни.
Я рада, что знала тебя.
|
July 25th, 2008
11:50 pm - все имена изменены на псевдонимы, гы-гы
Я не понимаю обобщений.
Не существует такого абстрактного множества, как "японцы". Или "эстонцы". Или "русские".
Но, в общем, сегодня не о том.
***
Мы сидим с Мияма-куном у стены глянцево-мраморной многоэтажки. Мимо текут люди, много, сотни: оживлённая улица, рядом станция метро, стеклянная кабинка подземного входа.
- Слушай, - говорит Мияма-кун, - тебе не кажется, что люди на нас как-то слишком сильно смотрят?
- Не кажется, - говорю и оглядываю поток, - ничего не замечаю, всё как обычно.
- Нет, - всё-таки тревожится мнительный, застенчивый, осторожный Мияма-кун, - всё-таки смотрят. Может, мы не на том месте, где надо, сидим? Может, тут вообще нельзя сидеть?
Мы сидим на парапете блестящего архитектурного монстра, за нашими спинами стенка, там, высоко, где-то близко под самым небом начинаются окна, тоже блестящие и непрозрачные, как отполированный камень. Мы ждём Хидзики-куна, его работа заканчивается в восемь, он уже сел в вагон и должен быть почти рядом, может, вот-вот вынырнет из пластика и света токийского метрополитена.
- Нет, - говорю, - думаю, нет, дело не в этом.
Мияма-кун сомневается, качает головой и всё равно тревожится:
- Но люди-то чего-то смотрят...
- Эврика, - говорю я, - я понял. Смотрят, потому что ты притащил с собой иностранца.
- Хм, - недоверчиво качает головой Мияма-кун.
- Стоп, - я вскакиваю, - проведём эксперимент. Я уйду, а ты посмотри, - и я ухожу, ныряю под арку входа в метро, опускаюсь на несколько ступенек, изучаю карту и расположение жёлтых квадратиков выхода.
- Йо, - говорит Хидзики-кун через несколько минут внимательного подсчёта жёлтых квадратиков, - заждались? Вот и я.
Мы идём, поднимаемся вверх, находим Мияму-куна: - Ну как? - спрашиваю я.
- Никто! Вообще! Ни один! - отвечает Мияма-кун, и его глаза похожи на удивлённые чёрно-коричневые горошины.
***
- На, держи удон, - говорит Тамаки-кун.
- Спасибо, - говорю я. - Но лучше дай тофу.
Сегодня мы поделились по-братски, или лучше сказать, по-семейному: я жертвую народу светло-рыжую рыбу, коричневые тускло-блестящие кружева какого-то мяса, куски тунца, мелко накрошенные в чашечку. Симада отказывается, мол, убери своё мясо, я его есть не буду, но потом, смотрю, таки тягает палочками кружева в свою тарелку. Сижу в середине, слева группа табачная, справа - оглоедов, но один знатный оглоед, Ким-тян из Кореи, сегодня отлынивает: всего тунца она уже оприходовала, а пустой рис, говорит, есть не хочу, дескать, постно. За Ким-тян работает Юкорин: кажется, она одолела почти всё мясо, что только оставалось в тарелке Сасакуры-сана.
- Ну зачем, - говорит Тамаки-кун, - платить под тысячу йен, если ты не ешь ничего вкусного и полезного? Может, пойдём в комбини?
Тамаки-кун прав, конечно, сердце болит отдавать кровные йены за рыбу и мясо, зато... зато всё равно это весело, и к тому же в обмен на рыбу и мясо иногда можно получить тофу.
***
- Да, это фирма такая-то, - говорю я в телефонную мембрану прерывистым голосом: я не умею брать трубки телефона, не умею отвечать, не умею выслушивать собеседника и правильно с ним обращаться; мне страшно, мне боязно, мне ужасно, и я мгновенно забываю, кого надо звать с окончанием "-сама", а про кого свысока цедить только фамилию, дескать, Ямамото отошёл, но скоро вернётся.
- Это Уминага, - отвечает знакомый голос, и бобёр выдыхает, бобёр может выдыхать: это наш, наш отчаянный трудоголик Уминага, который сейчас как бы в отпуске, но вот вчера допоздна строчил в фирму мейлы, а сегодня, значит, решил уже и позвонить.
Уминага-сан хочет говорить с Ким-тян, я велю ему подождать и перебрасываю провод Ким-тян, благо она совершенно рядом, по мою правую руку. Ким-тян заливается соловьём, я-бобёр опять выдыхаю и обращаю увлажнённый переживаниями взгляд на Мияму-куна, который по мою левую руку.
- Повезло! Повезло! - радуется за меня Мияма-кун, и я радуюсь вместе с ним: снова повезло, вчера я тоже подняла трубку телефона, когда там оказался более или менее знакомый, ура, ура.
Поднимать трубки телефона нам велели пару дней назад: мне, Тамаки-куну и Нагамори-сану, а всё потому, что мы слишком явно отлынивали. Мы первогодки, трубки телефона - это одна из наших немаловажных обязанностей.
Ну и ладно, а что, а что? Всё равно у Миямы-куна или Мори-куна, которые тоже первогодки, поднимать трубки телефона получается гораздо лучше, вот и поднимали бы! Но нет, тут всё коохэй, коохэй, везде справедливость, и теперь некоторое время поднимать трубки телефона будем мы перечисленные трое.
***
- Ну а что? - сказала Харуми-тян. - Какой же ты иностранец? Ты извини меня, Анна-сан, но из тебя иностранец, как из моей бабушки Мэрайя Кэри.
Харуми-тян, конечно, зря так про бабушку и Мэрайю Кэри, но, по-моему, оно правда: за всю из себя такую иностранность спрятаться не получиться, люди, которые рядом, внаглую воспринимают как японса... но и требуют, конечно, соответственно.
***
Труднее всего бывает не злиться в открытую.
Злиться нельзя, злиться вообще нет права - ну то есть, если в открытую.
Вот только научусь этому - и буду вообще чистая японса.
Меня даже уже отражение в зеркале не пугает. Ну подумаешь, рыжая с голубыми глазами японса - ну уродилась такая, что ж тут, плакать, что ли.
|
July 13th, 2008
07:24 pm - "в этом городе цвет - и свет фонарей"
У меня новые наушники. В них тяжёлые гулкие басы. Теперь я часто слушаю винамп в наушниках. Они большие, как лишние уши. Овальные серые металлические уши.
Я не хочу писать. Я хочу читать. Ненаписанную историю. Я знаю, о чём она, знаю, какая, и до тряски в пальцах хочу немедленно вот тут же её прочитать, но прочитать нельзя, её не существует. Довольствуюсь обрывками. Пара абзацев здесь, десяток строк там, тут маленький текстовый файл, там другой, побольше, но старый, почти никуда не годный. Ещё много от этой истории в песнях. Слушаю песни. В наушниках. С тяжёлыми гулкими басами. Бр-р, продирает. Хочется бежать и что-то делать. Хвататься за голову и шебуршать волосы. Метаться по комнате. Если схватить себя за горло или пережать запястья, ненадолго становится легче. О чём я, о чём я, о чём.
Срочно писать. Тут же писать. Немедленно писать.
Но я не хочу того, что надо писать.
Тогда пиши, что не надо.
Но я не знаю
Пиши
пиши-пиши
что можешь, то и пиши
музыка выламывает наружу
я, как дурак, смеюсь
балкон открыт, в нём ветер
там ночь
лёгкая сетка на окне, рядом качается, вертится на леске рисунок Таллинна
свет, горит свет
вжимаю голову в плечи
можно сбросить наушники
музыки не будет
станет легче
или просто тупее
бесчувственней
ааааааа впору зарыдать
закричать
я долго так не выдержу
я сама это делаю
я зачем
я зааачем
я зачем так существую
я не могу иначе?
всё хорошо
ах как хорошо
так редко, редко так бывает хорошо
и так хочется, так хочется это оставить
объяснить, рассказать, оставить
это больно
хренов никому не нужный эксгибиционизм
я не могу
я не могу, не могу ина
я всё могу
я не хочу, не хочу иначе
когда музыка распинает
когда вытягивает мне руки
когда раскрывает грудь вперёд, навстречу ветру,
ставит, как деревянную, выгнутую судорожно фигуру на носу корабля
когда что существует?
что сейчас существует?
я
что
такое?
я чёрный мир
я красный мир
кровавый, чёрно-красный, я очень боль
от красоты, от полноты пережимает лёгкие
я всё
прекрасно
смеюсь, смеюсь, смею сь у ста ла
они хорошие, такие хорошие
такие слова, такие удары, такие барабаны
и флейта
и арфа
виолончель?
я тоже
я тоже так хочу - словами
я тоже хочу
научиться
не музыкой, музыкой не смогу
только словами
хотя бы только словами
но чтобы так
чтобы так
чтобы распинать
и "гвозди в ладони,
меж рёбер копья,
в сердце короткий меч"
"где-то между камней
город держит в тисках,
а усталый ветер
воет только о своём"
Current Music: "спасибо за ветер"
|
June 8th, 2008
07:25 pm
Я живу в невозможном для себя городе, я живу в городе, где невообразимое количество людей. Я открываю балкон, распахиваю руки, и вокруг огни, чужие прозрачные окна, занавески, кухни, плющ на террасе внизу и наискосок, и разговоры отовсюду, где-то пьют чай, где-то курят, где-то смеются, внизу кричат о чём-то повседневном радостным и немного визгливым девичьим голосом, шаги, шаги, шуршат ноги, снова смеются, громко, а у меня музыка, а неподалёку вещает что-то настойчиво и ласково женщина-громкоговоритель. Здесь так много людей и так близко вокруг, что этот мир похож на большой улей. У каждого из нас свои соты, и мы живём бок о бок, притворяясь, что не замечаем друг друга. На соседней веранде розовые прищепки и розовые трусы, квартирой дальше в дождливые дни всегда висит на ручке цветной зонтик, люди-люди, тут как большое общежитие, нас так много, так много, и мне так удивительно, что я, питекантроп-человеконенавистник, могу здесь жить, могу существовать и чувствовать себя счастливым, что...
В груди иногда где-то тоскует, неясно о чём, неясно, зачем и как, неясно даже, где именно и почему со мной, но всё хорошо, и "тоскует" - это поразительное чувство. Я знаю, я живу. Каждую минуту, каждый звук в этом огромном городе под именем "восточная столица", в огромном городе, похожем на улей.
Мои родители далеко, мои родственники не здесь, я живу один, я даже больше, чем просто один, я из другой вселенной. Но я такой же, как все вокруг, и это удивительно.
Я вечен, я родился вновь, я воздух, прозрачен и синь.
|
05:37 pm
Янтарь - это не камень, не затвердевшая смола. Янтарь это моё оружие. Оберег и оружие. Янтарь порой мне снится, и его цвет, глубокий оранжевый, солнечно-жёлтый, тёмно-рыжий, горячий, напоминает мне о доме. О чужой прошлой жизни. Я ничего о ней не знаю, кроме того, что там был янтарь.
Я хотела бы вспомнить, но я не помню ничего. Не хватает уровня, нет сил, не могу, не умею. Уже и не надо особенно. Достаточно обрывков. Просто янтарь. Просто цвет. Просто покой.
Тогда, там, не было покоя. Тогда, там, шла война. Я, кажется, никому не доверяла. Или тех, кому всё-таки доверяла, было слишком мало. Наверное, я очень старалась скрыть то, что они вообще есть. Это, наверное, похоже на меня. Особенно если идёт война.
"Я хочу уничтожить людей".
"Я хочу всех спасти".
Так глобально, что поневоле чувствуешь восхищение.
Янтарь, оранжевый янтарь, это цвет полёта. Свист ветра и отражение падающего солнца от поверхности малахитовых болот. Янтарь это меч, широкий, плоский, тяжёлый и тёплый, вибрирующий в руках меч. Рукоятку сжимают двумя ладонями.
Я никогда не мечтала о битве на мечах, но иногда мне кажется, что я помню эту тяжесть. Горячую, с мерным биением в такт моему сердцу, самый верный помощник, самый преданный друг.
Янтарь - всё что осталось от моей памяти.
Я скоро умру. Лет через тридцать или шестьдесят, дней через три тысячи или триста пятьдесят. Люди умирают, рано или поздно, но, когда бы время ни пришло, это всё равно "скоро".
Эта жизнь окончится. Что будет после неё? Что я вспомню, что смогу сохранить? Встречу ли снова тех, кого полюбила в этот раз? А тех, кого узнала в прошлый?
Я скоро умру. Это не так важно. Это наверняка не впервые.
Важно "сейчас".
"Сейчас" - это вечность.
Солнце садится. Я умираю каждый вечер, в долгих янтарных лучах, в биении сердца, и тяжёлый жёлто-оранжевый меч пригвождает меня к земле. Смерть, как и боль, бывает приятной. Бывает, хочется кричать.
Мы счастливы.
|
June 7th, 2008
11:38 am - Я знаю новое слово
焦らず。
Я его и раньше знала. Но сейчас узнала прямо кожей. И мышцами, и внутренностями. И мозгом костей. "Асэрадзу" - не торопясь, не волнуясь, не делая всяких глупых поступков. Не теребя ни людей, ни себя. Асэрадзу - спокойно и с внутренним таким плавным величавым достоинством. "Асэрадзу", кажется, будет моим ручным словом на ближайшие пару месяцев.
Мне нужны люди. Есть те, кому люди не нужны, а мне нужны. Желательно много. Желательно, чтобы они все меня любили. Ой да, это очень приятно, когда все любят. Если кто-то активно не любит, тогда не очень приятно. Хотя если треплют по голове все остальные, тогда на единственного нелюбящего можно посматривать с превосходством. И лениво стучать по полу хвостом. Это чтобы показать, как тебе хорошо. А вот ему, тому, который злобный и прячется, ему - не очень. Вот и пусть сам завидует.
О чём это я.
Тут нет которые активно не любят. Но маловато, чтобы гладили по голове. Надо больше.
Вчера, кажется, стало немного больше. Ура.
Мне нравится слово "тайком". Ещё нравится "втихаря". Нравится "втайне". Нравится "секрет". Мне нравится, когда после общей пьянки можно удрать малым количеством на тихую личную пьянку. Нравится смотреть на невозмутимые лица сотоварищей. Мы делаем вид, будто идём по домам, выключенная из круга Ю.-сан цепляется за Х.-куна, но нам понятно, что Ю.-санова попытка продолжить веселье безуспешна. По крайней мере в нашей компании.
Тремя неделями назад было похоже. "Идёшь?" - спросили меня, а я тогда уже почти была готова совсем отчаяться. "Идёшь?". "Иду..."
Я влюблена в людей. В четырёх вместе. В их составляющее единое целое. Я не знаю почему.
"Они принимают только таких людей, которые не сломают их сложившийся мир".
"Они закорешились с самого начала".
"Да мы всегда друг на друга огрызаемся, ты что, открытая вражда. :)"
"Они все трое дурни, и работа у них фигня, вот и получается, что можно запросто. Ты, Анна-сан, серьёзным делом занимаешься, тебя отвлекать как-то не с руки". Неправда, не в работе дело, это ясно.
Я не знаю, как надо себя вести. Я очень хочу быть ими прикормленной. Кажется, слишком сильно хочу, и неприкрытая ясность этого моего "хочу" их пугает.
Я слишком бурное животное. Слишком просто отчаиваюсь и слишком быстро взмываю в ощущение непобедимости. Поэтому мне надо хорошенько приручить слово "асэрадзу".
Это совсем немного как болезнь. Я прощаю им табачный дым, словно неизбежное зло. Мне не о чем говорить с каждым по отдельности, но я была бы рада всё время их слушать. Я не я... :)
Позовите. Ещё раз. Я буду стараться. Спокойно и вдумчиво. Асэрадзу.
Я не знаю, как надо себя вести. Но я буду стараться.
Это, кажется, моя новая цель.
|
May 25th, 2008
06:26 pm - いつか飛べるはず
присланный оканчегом ароматический айриш крим кофе - лучше нету
ну разве только присланный оканчегом ароматический кофе-амаретто
Дождит. Как выходные, так вздождилось, а с понедельника по пятницу всё было солнечно, жарко. Сейчас тоже потно и душно, но дождит.
От дождита хочется существовать бездумно. Небо серое, но серое по-разному: здесь чёрно-серое, тут сине-серое, там - плавным фоном светло-серое.
Я не знаю, о чём писать, и всё равно пишу.
Я не знаю, о чём жить, но я живу.
Мне нравится.
Завтра понедельник. У меня новые серьги. Серьги розово-белые и длинные. Понедельник немного сине-зелёный, суровый, но розово-белый мне поможет.
На улице голоса. Люди такие разные. Я хочу подружиться с четырьмя. То есть, я хочу подружиться с больше, но с четырьмя - ещё больше. Людей иногда, бывает, не хватает.
Завтра понедельник. Послезавтра вторник. Потом среда.
В четверг придёт И.-тян.
До четверга целая жизнь.
Надо прожить её без сожалений.
Охаё.
Это айсацу. Это приветствие. Это дайдзи. Очень важно.
Иногда за весь день не получается ничего, кроме обмена "охаё годзаймас" - "охаё годзаймас". Когда вечером я говорю: "осаки дес", простите, мол, что возвращаюсь раньше вас, и в ответ из нужной стороны приходит ничего, тогда чуть грустно. Если ничего будет повторяться чаще, я опять скажу: "Послушай, айсацу - это очень дайдзи".
Ещё важная штука - эгао. Это когда человек улыбается. Это очень просто. Давайте улыбаться.
Эгао-дэ айсацу.
Очень дайдзи.
|
April 27th, 2008
09:58 am
В пятницу дали первые рабочие деньги. Загадочное ощущение. Время летит быстро - я предполагала, но на собственной шкуре ощущается всё совсем прозрачно.
Хожу на работу пять дней в неделю. Два дня как бы отдыхаю. Сегодня вот воскресенье, и нет никаких чётких планов - удивительно, кажется, это первое такое воскресенье за месяц.
У нас весело, мне нравится. Читаю книжку по php. В поездах полно народу. Погода хорошая: иногда дождь, иногда солнце, иногда футзал.
С.-сан говорит на кансайском диалекте, у меня странное ощущение, забыла, какой язык должен быть родной. Переводить легче на японский, русские слова я вспоминаю медленно, как будто всплываю с большой глубины. И.-сан ухаживает за И.-тян, но тут не всё по маслу: И.-тян носит кольцо на безымянном пальце. Правда, кажется, недавно она его сняла - может, у И.-сана есть надежда?
Встаю обычно в семь. Раньше вставала в шесть или в её половину, но второе дыхание не открылось, и я по-прежнему хочу спать долго, долго. Сегодня у меня воскресенье. Большие планы - то есть, нет никаких. Есть время, которое можно использовать. Можно и не использовать. Можно ничего не делать. Я слушаю музыку.
Т.-сан милая, у неё горячие ладошки. Она отважная и много смеётся. Т.-сан ушла от нас работать в банк и говорит, что это тяжело, надо много запоминать и быстро делать, общаться с людьми, не ошибаться и не заставлять их ждать. Т.-сан вскрикивает "сумимасэн" ярким и оживлённым голосом, от этого становится смущённо на душе и хочется быстро замотать головой из стороны в сторону, как будто это ты в чём-то виноват.
В Токио много людей. Очень много, когда у всех выходные и рабочие в одно и то же время. В Токио есть Синдзюку, я проезжаю Синдзюку в среднем два раза в день, и один раз упустила Наритаский экспресс, не разобравшись, у какого синдзюкового выхода было назначено место встречи. В Токио есть Акиба, вчера мы полтора часа искали там едальню и наконец нашли китаевидную пищевальню. В Токио ещё есть Асакуса и Токийская телебашня, ещё есть порт и море, есть ещё Сумидагава и Кандагава, есть Тибиэс и Фудзи-тереби, Одайба есть и Рейнбо-бриддзи. В Токио есть Харадзюку и Сибуя, есть Мейдзи-дзингу и Ёёги-кооен, где мы делали ханами, я сейчас сижу дома и могу куда хочу, но я никуда не еду и просто наслаждаюсь этой возможностью. Мне до сих пор удивительно и приятно, и немного загадочно, что я вроде бы уже тут.
Мне нравится Токио. Мне тут спокойно и хорошо.
В октябре, может быть, я загляну в Таллинн. В октябре - потому что отпуск можно брать через полгода после начала службы. А может, и в декабре. Мне как-то мечталось приехать в Таллинн на Рождество и Новый год. Правда, мечталось, чтобы обязательно были все наши, а теперь я не очень понимаю, что входит в понятие "наши". Но Таллинн зимой, желательно в снегу и в крисмас-украшениях, я всё равно хочу увидеть.
Тут все хорошие и разные.
Й.-сан постоянно шутит, Х.-кун, бывает, не отвечает на приветствия, М.-кун похож на девочку, сэмпай гамбарится, стараясь выглядеть с достоинством, и только перед нами сползает по стенке, испуская слабовольное: "ы-ы, как я от всего от этого устал".
Сятё, начальник фирмы, говорят, очень стеснительный, и зря я его испугалась, когда ходила к нему подписывать бумаги, он сам меня боится.
С.-сан2 недавно женился и до коликов, похоже, счастлив: его девочка-супруга, младше его, по слухам, на двенадцать лет, приезжает за ним на машине. С.-сан2 каккоии и очень добрый, когда отдыхает. В рабочее время С.-сан2 очень страшный, он похож на дракона с длинными китайскими усами и дымом из ноздрей. С.-сан2 - начальник менеджерского отдела.
Ю.-сан высокая и очень тоненькая, мне кажется, её грудная клетка не больше пятидесяти сантиметров в обхвате. Ю.-сан по вечерам учится науке бухгалтерии, по-японски это слово звучит очень забавно: "боки".
Ф.-сан неуклюжий, натыкается на шреддер и роняет что держит в руках.
И.-сан слишком длинноногий и роняет мусорные ведёрки, которые стоят у нас под столами.
Н.-сан тоже добрый и хорошо знает бизнес-английский.
Я ещё не всех выучила.
|
February 18th, 2008
03:50 pm - "...а мама меня, разбойничка, зовёт соловьём-соловушкой..."
Мобильных телефона - три. Каждый - как период жизни.
Бело-серебряный. Зелёный. Блестящий синий.
Бело-серебряный - самый старый. Октябрь 2002 - сентябрь 2003. Неясно, это было давно или совсем даже позавчера, но для меня этот год похож на глубокую чёрную межу, и то, что осталось за ней, там, откуда я пришла, кажется неправдашним и будто совсем не со мной случившимся. Не укладывается в голове, что когда-то я не знала японского. Это была не я, вот и всё. Детство творилось с кем-то другим. Воспоминания - кипа, куча, пласты нахламлений - тоже принадлежат кому-то другому. Там, позади, нет японского и нет Японии, это всё как-то очень странно, всё равно что представлять, как будто когда-то у меня не было правой половины туловища.
Когда я приехала в Японию, я уже знала японский. Чуть хуже, чем сейчас, но достаточно для того, чтобы на нём жить. Я не знала только правил, не знала культуры, не знала, что такое быть иностранцем.
Вот забавно, в Эстонии мне до внутренней трясучки требовалось быть особенной. Если не внутренне, так хотя бы внешне. Если не одежда, то что-нибудь загадочное на башке, если не волосы, то странное поведение, и петь-танцевать на улице - самые безобидные его проявления.
А в Японии я не хочу выделяться. Я высвечиваюсь из толпы без всяких моих на то усилий, и это не изменить. Выделяться лишний раз уже не требуется. Наверное, оно и хорошо. Можно жить свободно.
В Токио, наверное, будет немного по-другому. Токио - центр японской вселенной, и там гораздо больше иностранцев, чем в забытой пригорной деревушке Миноо.
Токио...
Если всё пойдёт правильно, с апреля я стану работать. Пока что не верится. "Э? Работа? А универ?" Как же, а универ, кто разрешил его прогуливать? А! Стоп. Точно, с апреля ведь не нужно будет ходить в универ.
Странно. Очень странно. Я же восемь лет ходила в универ, а до этого двенадцать - в школу.
И каникул больше не будет. Тоже очень странно. И вообще халявы будет меньше.
Наверное.
Зато, пожалуй, больше практики. Сейчас кажется, что это хорошо. Учиться придётся только тому, чему хочется или что будет необходимым.
Надеюсь.
Интересно.
Двадцатого, в среду, ранним вечером я, кажется, приземляюсь в Юлемисте.
Буду с месяц, до восемнадцатого.
Мысленно готовлюсь к морозам. Как-никак эстонским февралём два года не дышала.
Телефон прежний. Адрес прежний. Невоздержанный характер тоже прежний.
Йо. :)
Current Music: "Соловей-разбойник"
|
|
|
