Обязательно (28.04.07, 13.12.07 обновлено)
Не прош... Не наступило и пяти часов утра, а я уже усё закончила. То есть совсем не "усё", а штуку, к понедельничному, например, докладу не имеющую отношения ну совсем никак, короче, я написала роскас. :)
Давно не было, ага. И, чего не было ещё давнее, роскас этот мне не приснился и не напал с гранатой, угрожая подорвать тут всё на свете, если я его не напишу, а был как бы с нуля банальнейше придуман.

Так, что тут ещё добавить. Толком не вычитано, хоть и вычитывалось в процессе, и писалось два дня, но последние полдня пришлись на самые как бы ночные четыре часа, так что там есть кривых выражений и, возможно, даже опечаток. Кто пойдёт читать, заранее сори. Редактировать - буду.
Упд: то, что вместилось в пост, слегка поправила. То, что осталось в комментариях, поправила только на харде, поэтому "прошу считать комсомольцем", т.е. безвременно погибшим вариантом. В смысле, большинства, надеюсь, наличествующих там опечаток на самом деле уже нет. Кнц упд.
Упд2: ура, дали свет! - то есть возможность чинить комментарии. чем я и воспользовалась. теперь всё в потребной позе, и за кривые выражения несу отвественность браво, как юный кибальчиш.

Тематика - моя вечная тематика. Само не знаю, чегой-то я по жизне об этом пишу (это когда про жизень и смереть, и ещё немношжкго про любовь, но не про сексь, а то стеснительно шибко, правда).
Тексто много, очень много, в один пост не влезло, там барьер на что-то вроде около 36 тысяч знаков, а в тексто их за сорок, так что торчащие, невлезшие тыщи там внизу в комментариях.

Отзывы приве. Особенно положительные. Отрицательные только в том ужасном случае, если являются объективными и указывают на вещи, чрезвычайно мешающие восприятию текста, как то: ошибки в фактологии, физике, химии и прочем бла, глупейшые арфаграфическыи ашыпки, пун?кту...ационные ошибки, грамматическуя и действительно не русска боска матка выражения.

Словом, Мичи энтертейнмент представляет:
- такая миленькая апокалиптическая антиутопия (гы, бывает ли апокалиптическая утопия?);
- с элементами розовых прямых и честных романтических чувств (а куда ж я без них);
- про как бы японию, хотя как бы тут это неважно, ибо важнее мне была мысль-фишка, а япония есть антураж (более или менее знакомый и потому используемый);
- анхэппи-энд;
- но небезнадёжный. :)

Обязательно 絶対 Сёта встрепенулся, поднял голову, заозирался. Сердце бухало, словно пророчило кошмар. Вокруг был класс, привычный кабинет, на улице – солнце и зелень, жара, май. В конце мая, перед сезоном дождя, по телевизору всегда говорят: «Необычно тепло для нынешнего времени года; совершенно летняя температура». Это правда, и окна в третьем классе частной средней школы Мейсэй были тщательно закрыты, а воздух охлаждали мерно гудящие кондиционеры. Частная средняя школа Мейсэй – неплохое место, и очень неплохо оборудовано: начиная от кондиционеров в каждом помещении и заканчивая химической лабораторией на первом этаже и отдельным зданием для спортивных занятий. Канде Сёте нравилась его школа. И высокие окна, и удобные парты, и элегантная тёмно-зелёная доска, и учителя, и – по большей части – все одноклассники. Даже задиристая троица Саэки-Мива-Оокубо. Сейчас, правда, было не до троицы. Сёта поморщился, осторожно ткнул себя большим пальцем под рёбра, туда, где ныло и бесновалось что-то тоскливое, поморщился ещё раз и облизнул губы. Сёта чувствовал себя нехорошо, но поделать с этим ощущением ничего не мог. Кишки заворачивались в отчётливую, ясную фигу, под ложечкой сосало, в груди словно засел огромный тесак, и саднил, саднил, саднил, не желая вылезать обратно. Невыносимо. Сёта сглотнул и поморщился вновь. Ну хватит уже. Хватит. Пора приходить в себя. Возвращаться. Пора убрать с лица эту гримасу и изогнуть губы в привычной полуулыбке. Звезда класса, вечный юморист. Обязанности забывать нельзя. – Канда! – вот и оклик. – О-о, – Окумори. В прошлом капитан секции кэндо. Парень не самый мозговитый, но весёлый и простой. Жаль, что покупается на подначки «Принцесс», вездесущих Саэки-Мивы-Оокубо. – Канда, Мива тут в караоке после уроков зовёт. Пойдёшь? – Окумори опёрся ладонями о тёмную деревянную столешницу, приглашающе усмехнулся. Тонкокостный, долговязый, но широкоплечий, Окумори и в классе пользовался популярностью, а младшие девчонки в его собственной секции вообще сходили по капитану с ума. Даже после неизбежного для третьеклассников отстранения от дел к нему периодически наведывались поклонницы с набитыми едой доверху коробками «бэнто». – Я, это… – голова была пуста. – Немножко занят. – Ты?! Чем занят-то? Только не говори, что учишься. Куда тебе, балбесу, учиться? – Ну как же, – Сёта улыбнулся. – Если родной не подгоню, меня и в районную старшую не примут. Репутации худшей, чем у районной старшей школы, в округе не было ни у чего. Гнездо порока, обиталище исчадий ада – так говорили в городе, и угроза попасть в подобное место издавна служила самой лучшей терапией для нерадивых. – Районная старшая! – Окумори захохотал, и это было очень славно. – Так ты туда метишь? – А что, девчонки там симпатичные, – краем глаза Сёта стрельнул вперёд и наискось, туда, где, присев на край парты, закинув одну ногу в сползшем белом гольфе на другую, скрестив руки на груди, равнодушно посматривала на Окумори красавица Мива. Ждала окончания переговоров. И не то чтобы ей очень интересно его, Канды, присутствие. Скорее на общем совещании решено, что классный шут поддержит атмосферу. Споёт, немилосердно фальшивя, пару модных песенок, будет кривляться и пародировать знаменитостей и даст возможность вдоволь посмеяться. В обычное-то время почему и нет. Пусть себе смеются. Всё лучше, чем развлекаться кнопками на стульях. – Канда, ты на девчонок, что ли, запал? – Окумори продолжал беседу с явным удовольствием. – Дурак, в старшей школе учиться надо. – Умные пусть учатся. А обычным людям от жизни надо получить всё, что она может дать! – Ха-ха, посмотрю я, куда ты с твоим легкомыслием уедешь. – А что. Один раз живём! Окумори ещё отвечал что-то, но Сёта почти не слышал. Смотрел налево, на парту у окна, вторую в чинном ряду. Поганое предчувствие сжимало грудь. Моринака никогда не улыбается. Моринака тихая, как мышь, настороженная, как белая цапля на краю речного ложа, и, как цапля, кажется, улетит, стоит лишь попробовать к ней приблизиться. И Моринака всегда молчит. Сёта никогда с ней не разговаривал. Голос – неуверенный, неразборчивый – слышался только на уроках, только тогда, когда вызывал учитель, и одноклассница, уставившись в подол, скрежеща стулом, неуклюже поднималась ради ответа. Иногда Моринака отвечала невпопад, и Оокубо разражалась высокомерным смехом. Оокубо не любила Моринаку. Сёта эти чувства понимал. Мало кому удалось бы полюбить серую, незаметную, вечно испуганную Моринаку. Очень мало кому. – Канда! Оглох? Сёта рванулся с места. Мимо отпрянувшего, разинувшего рот Окумори, мимо длинных ног Мивы, мимо ещё кого-то, совсем некстати оказавшегося на пути. Скорее. – Моринака! Она повернула голову, глаза расширились – испугалась. Сёта схватил девчонку за руку, что было силы дёрнул на себя, отступая. Ну, пусть поднимается, скорее! Край парты больно врезался в бок, стул ударил под колени, оторопевшая, не сумевшая сориентироваться Моринака влетела Канде под глаз локтём и свалилась рядом. Тихо ойкнула. Креветкой мальчишка заполз под защиту столешницы. Не рассусоливая, притянул к себе одноклассницу, пригнул её макушку: – Прячь голову! И не высовывайся! Вовремя. Землю под ногами подкинуло, стол ударил по темечку. Огромное, чисто вымытое стекло классной комнаты с ясным звуком: «пыннь, жух-жух-жух», лопнуло и зашуршало, осыпаясь сперва блестящими ломтями, затем потоком мелкой крошки. Девчонки завизжали, парни завопили дурными голосами. Перекрывая шум, раздался приказ учителя: – Все под столы! Под столы, это землетрясение! Качало жестоко, теперь не подбрасывая, сбивая с ног: вперёд, назад, вперёд. Глаза у Моринаки были огромные. Испуганные, растерянные. Она смотрела на Сёту так, будто искала поддержки. Будто он вдруг стал ей единственной опорой. Раньше никогда она так не смотрела. Только неодобрительно: «шут-клоун, вечное посмешище». Крики продолжались, учитель мерно твердил про парты, ни нотки паники в спокойном басе. Качало не переставая, будто на корабле, будто в середине бушующего моря. – Всё будет хорошо, – тяжело дыша, сказал Сёта. Сердце пронзила мгновенная боль: Моринака кивнула. Поверила. Едва толчки затихли, Сёта не медля вылез наружу, потянул за собой одноклассницу. Такую неразбериху в чистом обычно, аккуратно убранном классе он никогда не видел. Парты разъехались, добрая половина опрокинута, повсюду валялись тетради, пеналы, ручки и мобильные телефоны. Шкафы в другом конце помещения покосились, книги, кубки, журналы, какие-то бумаги рассыпались по полу. Из-под столов торчали головы, растерянно переглядывались, все медлили, не зная, надо ли выбираться. Кто-то тоненько, по-детски, тянул одну заунывную ноту. Таике. В его правой руке засел огромный осколок, но одноклассник, казалось, этого вовсе не замечал: он с ужасом смотрел на окровавленное тело. Тело человека, чьё место было у окна. Трезвонила сигнализация. – Сохраняйте спокойствие! – из динамика внутреннего оповещения сквозь шуршание и плач послышался встревоженный голос. – Сохраняйте спокойствие, двигайтесь по указанному учителем пути. Собирайтесь в группы, выходите наружу. Не торопиться! Сёта, не отпуская ладони Моринаки, обернулся. Невольно закусил губу. Учитель держался за голову, сквозь пальцы сочилась, капала – размеренно, неумолимо – кровь. За его спиной было необычно голо: классная доска слетела с креплений и раскололась. Всегда неподвижная классная доска. Незыблемая. Символ порядка. Теперь порядка больше никогда не будет. – Пойдём! – сжав руку одноклассницы сильнее, потянув за собой, Сёта, прыгая через опрокинутые парты, ступая по стеклу, по учебникам, побежал к двери. Последним, что бросилось ему в глаза, оказалась пустая, щетинившаяся осколками оконная рама. Полотно занавески, разрезанное ровно надвое, трепыхалось на майском ветру. *** Теннисный зал был пуст и гулок. Электричество не горело, окна отсутствовали, и когда Сёта задвинул высокую деревянную дверь, стало совершенно темно. Неподалёку нервно дышала Моринака. Сёта чувствовал её страх. – Идём в середину. Там ничего не упадёт. Моринака молчала. – Иди на мой голос, – Сёта уверенно отцепился от стены, сделал несколько шагов. – Сюда. Отойдя на подходящее расстояние, мальчишка опустился на пол. Повторил, тараща глаза в темноту: – Я тут, если что. Было тихо. Моринака не двигалась. Было тихо и ни зги не видно. Сёте стало не по себе: представилось, как разгневанная одноклассница обходит его сзади и сдавливает шею. – Моринака… сан… – Почему сюда? – обезличенный мраком её голос прозвучал враждебно. Канда замялся: – Я… как бы знал. Знал, именно. Знал, что это случится. – Про землетрясение? – Не знаю. – Почему… в спортзал? – Н-не знаю, – странная уверенность Сёты начала пугать его самого. – Но знаю, что так надо. Новый толчок застал их врасплох. Снова пол подбросило под ногами, Сёта опрокинулся наземь. Вокруг всё ходило ходуном, перекрытия стонали. Земля, похоже, вознамерилась доказать, что недавняя тряска была лишь прелюдией. Со стороны дверей раздался писк. – Моринака! Тело не повиновалось, сотрясение не давало. Получилось только перевернуться на живот, проползти с полметра, цепляясь за доски, елозя ладонями по холодному покрытию. Покачало ещё несколько долгих минут, прежде чем амплитуда колебаний немного снизилась. Где-то в соседнем зале что-то упало, гулко и тревожно прокатилось по полу. Сёта вскочил, очередной удар заставил его на миг зависнуть в воздухе. – Моринака! – Я тут… – какой слабый, беспомощный голос. – Всё в порядке. Сёта шмыгнул носом. – Теперь всё. Больше так трясти не будет, – сейчас слова диктовало не знание. Просто желание сообщить что-то утешительное. Моринака не отвечала. – Теперь можно выйти. Ты там рядом с дверью. Если сможешь открыть, будет светлее. – Канда-кун. Она… помнила его имя. – Да? – отчаянно пересохшая глотка. – Спасибо. – Да… не за что… Дверь жахнула и жалобно заскрипела. Сначала линией, потом всё ширящимся прямоугольником в теннисный зал проник тусклый, сероватый свет. Сёта тронулся с места. Идти было страшно. Казалось, землетрясение продолжается, и пол вот-вот снова уйдёт из-под ног. Моринакой, похоже, владели те же чувства, потому что она не спешила вставать. Замерла рядом с порогом, обратив лицо к мрачному, ненастоящему свету. Глаза её были широко раскрыты. Чёрные и отчаянные. – Канда-кун… – Да? – Мне нужно домой. Очень нужно. – Давай сходим. Моринака смотрела в пространство. – Спасибо. Толчки всё же не прекратились. Шли волнами, с перерывом в несколько минут. Иногда блаженные эти перерывы длились обманчиво долго, по двадцать, по тридцать минут, и мнилось, что бедствие уходит. Оно, впрочем, действительно уходило. Но уходило очень постепенно. Выйдя из спортивного здания, Сёта и Умика увидели учебное. Обомлели: первого этажа не существовало, школа просела и выгнулась вперёд, как живой человек, упавший на колени, схватившийся за выпяченный живот. Снизу, из-под покорёженной арматуры, из-за обнажившегося под штукатуркой кирпича, и сверху, из пустых голых окон, отовсюду раздавались крики, и в них тонул жестяной голос громкоговорильщика. Сёта растерялся, хотел кинуться на помощь, потом глянул на Моринаку. Увидел белое лицо, прямую линию губ. Невидящие глаза. Потянул за локоть: – Пойдём… Путь до дома Моринаки – пешком, через завалы, через вставшие дыбом, взломанные куски асфальта, мёртвые поваленные столбы – занял больше часа. Телефон не работал, общественный транспорт не ходил, один раз они встретили мопед, и человек в шлеме приветственно махнул рукой, крикнул: «Будьте осторожны». Пожелание было кстати. Город горел. Пылали здания и машины, трещали, корчились деревья, пожары сливались в цепочки. В небо поднимался густой сизый дым. В одном месте из-под земли хлестала белая, тугая, заманчиво блестящая струя, и люди суетились вокруг, кто-то кричал, чтобы привернули вентиль. Воняло газом. Сёта старался не пялиться по сторонам. Пугало то, что он мог увидеть, удручали собственное бессилие и невозможность помочь. Но некоторые картины оставались на сетчатке глаза, въедаясь намертво. Ошеломлённый человек, опустивший руки, застывший на обочине. Губы шевелятся, взгляд полубезумный. Что говорит – не слыхать, и не хочется слышать. Люди, ползающие среди обломков. Люди, поднимающие доски, безостановочно кричащие имена. «Масако! Масако!» «Кента!» «Май-тян! Май-тян!.. Ответь! Ты меня слышишь?» Немолодая женщина, прижимающая к себе детей. Расставила ноги широко, некрасиво – но какое кому дело. Обнимает – внуки они ей, сыновья? Громко причитает: «Живы, господи, как хорошо, все живы». Сёта отводил взгляд, но чужие мольбы не спрашивая врывались в уши. «Май-тян, девочка, откликнись!» Моринака плакала. Сёта держался. Приближалась цель их пути. Дом Моринаки. Сёта знал, что она там увидит. – Мама! Дома не было. Были обломки, была покосившаяся, съехавшая на землю, на удивление целая серо-синяя крыша. Красивая крыша, с ровно уложенной черепицей, с чёткими границами скатов, утолщениями балок на концах. И доски, камни, кирпичи, стекло, обрывки ткани – непривлекательная свалка под ней. Моринака метнулась за ограду. За бывшую ограду, ныне сложившийся наружу шмат пластилина. Сёта остался стоять. Что произойдёт сейчас, он тоже знал, знал наизусть, словно просмотренный десятки раз фильм, словно старый кошмар; знал, как Моринака будет ползать среди обломков, будет приподнимать доски, будет кричать срывающимся голосом, звать родных. И знал, что это бесполезно. На тело матери Моринака наткнётся на заднем дворе. Узнает только по одежде, по руке в зелёной резиновой перчатке, дотронется и долго будет сидеть рядом, не в силах даже разреветься. Потом встанет и медленно, как сомнамбула, переберётся через двор обратно. Вечером Моринака услышит имя отца в беспрестанно передаваемых по радио списках погибших. Сёта знал это, не двигался с места и молча ждал. Моринака шла назад, будто не видела никого вокруг. В чёрных глазах ни блеска, ни слезинки. Кирпичи осыпались под её весом, стекло визжало, трескаясь. Моринака оступалась, шаталась, и казалось, что она вот-вот упадёт. А Сёта не мог заставить себя сделать шага навстречу. Она остановилась перед ним, глаза были пустые и бездонные. Сёта молчал. Не шевельнулся – Моринака уткнулась в него сама, уткнулась и глухо взвыла. Застонала. И наконец в голос заплакала. Или закричала? Бессильное, бессловесное, безысходное отчаяние: «почему, почему, зачем, не хочу!..» Сёта придерживал одноклассницу за плечи и ни о чём не думал. На душе было так же пусто, как в глазах Моринаки. *** Трансляция шла, не прерываясь, закрученная в кольцо, шуршали плоские фразы, однообразные интонации: – Угрозы цунами нет. Соблюдайте осторожность: ожидаются остаточные толчки. Интенсивность землетрясения: Токио, Ибараки, Канагава, Сайтама, Сидзуока, Тиба – семь баллов. Тотиги, Яманаси, Гумма, Нагано, Гифу, Аити – шесть сильное… Юг Ямагаты, юг Иватэ, Фукусима, Ниигата, Тояма, Миэ, Осака, Киото, Нара, Вакаяма – шесть слабое… Сегодня, двадцать восьмого мая, в понедельник, тихоокеанское побережье… – Магнитуда за девятку, – говорил кто-то рядом, – самое масштабное землетрясение за всю историю страны, – в словах говорящего звенел ужас и одновременно неуместный восторг. – И как бы не самое большое вообще на Земле. Шкалу, поди, увеличивать будут. – Никто же на такое не рассчитывал, – неясно, за кого оправдывалась женщина. – Не подготовились, не просчитали. – Должны были просчитать, – суровый голос третьего собеседника принадлежал, похоже, пожилому мужчине. – Такое бедствие, а теперь разводить руки: «простите, не подумали». Надо было думать. Надо быть готовыми. Сёта перекатил по земле голову, взглянул в сторону говорящих. Четверо: трое мужчин, одна женщина. Почти все в домашней одежде, женщина вообще босая, сидит, поджав ноги, и пятки торчат из резиновых шлепанцев. Старик, что упрекал «неподумавших», в тренировочной майке. Лёгкое одеяло, полученное от снабженцев, сползло с плеч и обнимает колени. – Электричества нет, газа нет, воды нет, – вздохнул кто-то. – Ничего нет. Дома тоже нет… – Самая масштабная катастрофа, – повторил любитель восхититься. – Соседей тоже потрясло, волна, говорят, до Америки докатилась. – Господи ты боже, погибших-то сколько, – тоскливо сказала женщина. – А материального ущербу? А сколько поездов сошло с рельс, а метро? ДжейАр стоит, токийское метро стоит, частные линии стоят. Монорельс, говорят, обрушился. – Прибрежные линии вообще, говорят, затопило. – Эй, парень. Сёта не сразу сообразил. Обращались к нему. Мужчина справа от старика. Канда приподнялся. – Да? – Не спи там, простудишься. Одеяло возьми. – Спасибо, – Сёта принял невесомую ткань. – Но я вообще редко простужаюсь. Почти йог, только что самоучка. Мужчина невесело усмехнулся: – Тоже мне йог нашёлся... – Мальчик, ты про родных что-нибудь знаешь? Это спрашивала женщина. Участливая. Сёта замялся, не зная, как ответить. – Ох, – похоже, поняла сама. Лицо у неё сделалось несчастное, растерянное, будто она собиралась заплакать. – Столько погибло, господи боже, столько народу погибло… – Десятки тысяч. И столько же пропавших. И число всё растёт, – когда ж этот восхищенец устанет восхищаться. – Сотни тысяч пострадавших! По всей стране! – Родители твои, значит… – мужчина, отдавший Сёте одеяло, смерил мальчишку испытующим взглядом. – Да. – Вот как… – он помолчал, а потом набрал воздуха, снова собираясь что-то сказать. Сёта его опередил: – Я в порядке. И мужчина не стал ничего говорить, только кивнул и жёстко, твёрдо сжал губы. Сёта не лгал: он был в порядке, хоть и не мог понять, откуда знает о гибели отца и матери, откуда пришла многотонная, тянущая ко дну уверенность и почему даже наличие родительских имён в списках пропавших – не погибших – не позволяет проснуться надежде. Сёта просто знал, знал, и знанию своему верил. Не получалось не верить. Бездумно сложив одеяло – ночь была совсем летняя, даже на голой земле не холодно, – Сёта вернулся к месту ночлега. Сегодня они тут, в парке, и останутся: спать на открытой территории гораздо безопасней, а остаточные толчки, как предупреждало радио, могут быть очень сильными. Вокруг были раскинуты синие шатры снабженцев, синие же пластиковые клеёнки расстелены были на земле, и на них копошились люди. Как апрельское ханами. Безумное ханами, любование цветами огня и обильно взошедшими стеблями дыма. Любование развалинами и беспорядочно натыканными тут и там потерявшими смысл столбами, в которых уже нет ни электричества, ни импульсов телефонных сетей. Сёта вздохнул. Жалко город. Жалко людей, жалко живых и жалко умерших, но и сам город тоже очень жалко. Вскрытый, вспоротый асфальт – как развороченная рана. И словно кровь блестит вода. Моринака не шевельнулась, даже когда Сёта присел рядом. Но теперь хотя бы не плакала, а то слушать это становилось невмоготу. Лежала лицом вверх, глаза блестели… отражение звёзд? пожаров? Сёта лёг рядом, расправил одеяло, укутал ноги. Соседи – человек семь на пластиковом листе три на четыре метра – похоже, спали, не разговаривал никто. Профиль Моринаки выделялся чёрным. Она молчала, и молчание её терзало Сёту, словно он сам послужил случившемуся виной. – Моринака… Одноклассница не отвечала, и Сёта, не глядя, нашёл её руку, пожал, будто этим пытался ободрить. Он не мог шутить. Не мог улыбаться. Оставалось только прикосновение. Холодная, влажная ладошка отдёрнулась. Моринака не хотела прикосновений. Вообще не хотела утешений. Её потеря была слишком велика, чтобы позволить утешение. Моринака уплывала в свою скорбь и не желала возвращаться. Сёта подождал. И снова накрыл рукой ладонь. И снова она выскользнула из его пальцев. Нет. Он не сдастся. Сдалась Моринака – на четвёртый раз. Вцепилась в его кисть, вцепилась с силой, почти до боли. Судорожно втянула ноздрями воздух, и Сёта испугался, что она опять заплачет. Обошлось. Через мгновение хватка ослабла, и Моринака задышала размеренно. А ещё через несколько минут ладошка согрелась. Оба теперь молчали, лежали навзничь и смотрели ввысь. Сёта думал, что из-за пожаров не видно будет неба, но он ошибался. Звезды сегодня были прекрасны. Яркие, небывалые звёзды. *** На стене убежища, огромного спортзала одной из местных младших школ, битком набитого потерявшими дом людьми, были развешаны послания. Сёта водил глазами по написанным от руки строчкам, вчитывался в неровные, прыгающие иероглифы. «Ищу Танака Масахиро. Танака Кейко». «Осима Кадзуки! Мы в безопасности. Аяко, Рэйка, мама». «Хатоба Кумико. Кто встретит, передайте. Были здесь с 28.05 по 02.06. Уехали к маме. Хатоба Эйдзи, Хатоба Юске». Стены пестрели чужими именами. Сёта хлопнул ладонями по штанам, поднялся. В штанах этих никто бы не признал уже брюки школьной формы – они потеряли даже цвет, вытерлись, испачкались ржавчиной, пылью, кое-где продрались. Но штаны Сёту не беспокоили. Хуже обстояли дела с гигиеной. Не хватало воды и туалетов, о душе впору было мечтать. Поутру на школьном дворе выстраивались очереди к бадьям с дождевой водой, и обитатели спортзала удивительно быстро забыли о стеснении. В общей комнате даже женщины переодевались без церемоний. Даже Умика. – Сёта-ниитян! Кейске. Живёт в убежище с матерью, молчаливой усталой женщиной лет тридцати пяти. Они тоже ищут – ищут отца Кейске, и тоже украшают стены записками. Раньше были в другом убежище, а вернуться им некуда: дом сгорел, родственников вне зоны бедствия нет. Сёте казалось, у них вообще нет родственников: будь возможность оставить этот наполненный людьми душный зал, шумный и днём, и ночью, перемежающий храп детским плачем, а кашель стонами раненых – разве Кейске с матерью продолжали бы жить здесь? Возможности такой не было. Как и у Сёты. Как и у Умики. – Сёта-ниитян! Ты куда! – Иду помогать. Пойдёшь со мной? Будем спасать человечество. – Пойду! Я тоже хочу спасать человечество! Кейске не больше пяти. Он только один из многих детей, приведённых землетрясением в эту школу. – Сёта-кун, – рядом с выходом навстречу попалась мать мальчишки. – Кейске. Вы куда? – Мы идём спасать человечество! – Искать людей под завалами, – пояснил Сёта. – Помогать расчищать. Ну и всякое по мелочи. – Какой ты молодец. Кейске, а ты будь осторожен. – Не волнуйтесь, я присмотрю, чтоб он далеко не забегал. – Да, присмотри, пожалуйста. Она придержала дверь, рассеянно улыбнулась. Сёта проглотил бередившую сознание просьбу. Пока он будет снаружи, хорошо бы кто присмотрел за Умикой. После дня, положившего конец прежнему миру, люди привыкли жить с оглядкой. Первое землетрясение было самым страшным, но отнюдь не стало последним. За ним следовали новые толчки, рушились новые здания, опять случались утечки газа и пожары. Поначалу все старались держаться вместе, помогало ощущение общей, одинаковой для всех беды. Потом бедствие прекратилось и началась жизнь. Вместе с ней ссоры и склоки, значительные столкновения и раздоры из-за мелочей. И пришла странная болезнь. Почти всегда смертельная, хотя никто не мог понять, какие органы она поражает. Курсирующие между убежищами медики разводили руками. Говорили: «психосоматическое…». Болезнь эта протекала всегда одинаково. Сначала безразличие и полное нежелание двигаться. Потом отказ от еды. Закономерная слабость. При попытке накормить насильно – неизбежная рвота. Через несколько дней – смерть. В младшей школе, где жили Сёта с Умикой, заболевших было трое. Они лежали со стеклянными взглядами, не шевелясь, не ворочаясь, часами в неизменном положении. Один из них умер позавчера. Вчера утром с постели не пожелали подняться ещё трое. Иногда Сёте казалось, вокруг продолжается бесконечный кошмар. Люди отказывались жить. Любой мог стать очередной жертвой дурацкой, невыносимой болезни. Сёта пытался улыбаться каждому. – Сёта-ниитян. – А? – Как ты думаешь, папа живой? Готовый ответ комом осел в груди. – Слушай, Кейске. – Слушаю! – Даже если ваш папа не вернётся, защищать маму должен будешь ты. Мальчик с готовностью кивнул. – Ты уже большой. Должен помогать маме. Мыться сам. Есть сам. Не отказываться, даже если не очень вкусно. Твоей маме нужна твоя помощь. – Я понял. – Должен утешать маму, если она вдруг расстроится. И ни в коем случае не делай так, чтобы она расстраивалась из-за тебя. – Я понял… Но, Сёта-ниитян… – Что? – Она сама расстраивается. Только если я что-то сделаю, тогда злится и кричит. А если ничего не делаю, то она может всё время сидеть и молчать! Сёта-ниитян… – на глазах Кейске выступили неожиданные слёзы. – А если мама тоже заболеет? Сёта не нашёлся с ответом. Ему самому хотелось задать этот вопрос. И услышать отрицательный ответ. А что если Умика тоже заболеет? – Береги её. – Канда-сан! – его окликнула старшина санитарной бригады, Ямада-сан. – Идите скорее, там кого-то нашли! Сёта выпустил ладошку Кейске. Невольно ускорил шаг. – Ниитян! – Последите, пожалуйста, за мальчиком, – Сёта обернулся. – Кейске, побудь с Ямадой-сан. Скоро вернусь. – Я хочу с тобой! – упрямый взгляд. – Пойдём, пойдём, – Ямада-сан протянула Кейске руку. – Канда-сан спешит, а мы пойдём следом. – Спасибо, – благодарно выдохнул Сёта и действительно заторопился. Спрашивать, где именно обнаружили пострадавшего, Сёта не стал. Как обычно, знал это и без вопросов. Муниципальное здание, обвалившееся с неделю назад. Быть в нём никого не должно было, заходить в пустующие, сейсмически небезопасные здания строго запрещалось. Но вот поди ты. Кто-то, значит, всё-таки зашёл. Предчувствие не обмануло, через полминуты Сёта увидел у развалин небольшую толпу. В основном взрослые и только один мальчишка, Сёте примерно ровесник. Юркий, щуплый, жилистый пацан. Он яростно жестикулировал и тыкал пальцем в сторону первого этажа, единственного ещё напоминавшего, что когда-то здесь был дом, не строительная свалка. Тыкал парень верно: в том направлении и Сёта что-то чувствовал. – Веди! – команды отдавал мужчина лет сорока. – Давайте! За мной! В два прыжка Сёта оказался рядом с группой. – Вот там, у третьего окна там справа, – у щуплого мальчишки оказался резкий пронзительный голос. – Только прямо не подойдёшь, кладка обвалится. Стойте, я сам сперва. – Я с тобой, – Сёта отодвинул женщину с лопатой, протиснулся между двумя мужчинами. Щуплый парень окинул его внимательным взглядом. Кивнул: – Ну пошли. – Поосторожнее, ребята! – Смотрите в оба! Привычная работа. Взрослые пропускают детей вперёд. Взрослые как собаки с отбитым нюхом: не чуют, не видят, не понимают. Дети понимают гораздо больше. И с каждым днём возможности увеличиваются. Щуплый мальчишка тоже из «чуятелей». – Вдвоём мы его не вытащим, – сказал Сёта в тощую спину, в пропитанную потом майку. – Да понимаю, – процедил пацан сквозь зубы. Сплюнул. – Я только ход хочу посмотреть. Чтобы увериться. – Понял. Помощь Сёты не потребовалась, незнакомый мальчишка всё сделал сам. Приложил ладонь к камням, завалившим лужайку под пустыми чёрными окнами, посидел, потом вскочил, задорно взглянул на спутника: – Запомнил? – Камни? – Сёта с сомнением посмотрел на завал. – Вон туда ступать нельзя, вон туда тоже, ногу сломаешь, а ту груду раскопать, и всё. Оттуда его и вынесут. – Запомнил, – теперь и Сёта видел в указанных местах скрытые ловушки и спрятанный оконный проём за грудой, куда небрежно ткнул грязный палец. – Ну и всё. Так и оказалось. Инструкции малолетки взрослые выполнили тщательно. Пробрались к груде, раскидали обломки, растащили кирпичи – Сёта помогал, а пацан – его называли Рёмой – крутился неподалёку, не выказывая особого намерения приложить физическую силу. Внутрь Сёту не пустили, велели ждать снаружи, вместе с Рёмой и державшей за руку Кейске Ямадой-сан. Рёма молчал, щурился от солнца, подёргивал плечами, приплясывал. Он, похоже, не умел долго стоять на одном месте. – Несут! – мальчишка приставил ко лбу ладонь козырьком, присвистнул, хмыкнул и подпрыгнул. – Опа! – С неделю ж он там, бедняга, – сердобольно сказала Ямада-сан. – И зачем понесло только. И не хватился его никто. Теперь-то что, неделю без воды никто не проживёт. – Сто-оп, – протянул Рёма. – Стоп-стоп-стоп. Сёта насторожился. Парень был прав. В воздухе что-то плясало. Носилки опустили рядом, мужчины утерли пот. – Живой? – не выдержала Ямада-сан. – Куда там… – Не сразу, верно, умер. Ползти пытался. – У самого выхода обнаружили. Если б не завал, так, может, сам бы выбрался. – Жалость какая. Голоса взрослых сливались в неразборчивый гул. Сёта впился взглядом в серую фигуру на носилках. Человек казался мёртвым, но… Рёма очутился рядом с изголовьем раньше, чем Сёта успел сделать шаг. Приник ухом к груди, провёл ладонью над губами. – Бесполезно, – сказал кто-то. – Мёртвый он. Сёта, не слушая, опустился с правой стороны носилок. Поймал проницательный взгляд. – Ты держи его, – скомандовал жилистый. – Нет. Ты держи. Рёма хмыкнул. Помедлил мгновение и взялся за плечи пострадавшего, тонкие пальцы вцепились в пыльную ткань. – Ребята, бесполезно это, вы ничего не сделаете. – Оставьте его, мёртвый он. – Стойте. Пусть мальчики попробуют. Сёта уходил вглубь. Сжатый кулак замер на грудной клетке, напротив сердца умершего. То есть… нет, не умершего. Человек жил. Сердце глухое, комком, не бьётся. Кровь застыла. Ног нет, рук нет, нет боли, нет ощущений. Одно только есть – жажда жить. Яростная, безумная – жажда жить. Тогда живи. Живи. Да ну же! Толчок, другой. Сердце отзывается. Удар. Удар. Глаза Сёта открыл с трудом. Яркое солнце хлестнуло по зрачкам, заставило тут же зажмуриться. – Быстро ты, – в голове Рёмы звучало уважение. – А?.. – Сёта стёр выступивший на лбу пот. – Жарко как. Пацан не слушал. Вскочил, закричал на собравшихся: – Чего стоите? Зовите санитаров! – Я санитар, – рядом опустилась Ямада-сан, ловко отодвинула Сёту. – Пульс есть. Живой! Солнце взорвалось шумом прибоя. Неверящие возгласы. Протестующее: «Невозможно!». – Быстро! Берёмся за носилки! В палатку медпомощи! Через минуту всё вокруг опустело. Исчезла и Ямада-сан, уводя Кейске. У развалин муниципального здания остался только Сёта. И Рёма. – Со мной в порядке всё, – сообщил Сёта на всякий случай. – Не сахарный. – Да я не беспокоюсь, – Рёма чуть дёрнул плечом. – Ага. – Тебе сколько? – Лет? Третий класс средней школы. Пятнадцать. – Одногодка, – Рёма расплылся в неожиданной улыбке. – Ты тоже? – и Сёта обрадовался. Думал, жилистый окажется младше – учеником второго, если не первого класса. Равенство школьного года – какая бессмысленная штука сейчас, когда ушла в небытие сама школа – напомнило прежнюю жизнь. – Ага. К переводным экзаменам готовились, как идиоты, да? – Точно. Лучше бы выживанием на местности занимались. Рёма хмыкнул, ухмыльнулся. Поднялся и протянул руку. – Накано Рёма. Зови Рёмой. – Канда Сёта. Можно Сёта. Не слишком привычная хватка рукопожатия почудилась странно уместной в новом, непоправимо изменившемся мире. – А я сегодня одного парня встретил. Он тоже в третьем классе учился. Умика не отвечала. Сидела, опустив глаза, прикрывшись длинными чёрными волосами. Она не в первый раз сидела так, не отвечая, но и не уходя, не отворачиваясь, но и не задавая вопросов. Сёта не понимал порой, слышит ли она его. Иногда ловил взгляд – упорный и настойчивый, и не мог сообразить, что означает этот взгляд: упрёк? просьбу оставить в покое? или наоборот, требование не оставлять? Сёта не выдержал: – Тебе неинтересно, да? Быстрый взгляд Умики показался растерянным. – Интересно. – Честно? Умика, словно поставленная вопросом в тупик, неловко шевельнула плечом. Уставилась под ноги. Сёта не спускал с девочки глаз. Почему она такая? Ведь… Она почти было открылась. Почти доверилась. В тот день Сёта и Умика, оба потеряли всё, что только могли потерять: дом и родителей, учителей и одноклассников, спокойную, понятную прежнюю жизнь. В убежище заботились о детях, оставшихся сиротами – пусть прошло ещё слишком мало времени, и Сёта не привык называть себя сиротой. Взрослые заботились о детях, но порой мальчишке чудилось, что кроме Умики у него нет никого, и не на кого больше положиться. Но Умика, единственный оставшийся от прошлого человек, теперь его избегала. Стала пугаться, уходить, будто чувствовала себя неуютно в его обществе. Сёта думал порой, что понимает, в чём дело. Умика считала себя лишней. Считала скучной и назойливой, не способной поддержать разговор и ответить впопад. Как доказать ей обратное? Одноклассница молчала. – Слушай, ты вовсе… – Сёта знал, что надо говорить. «Ты мне вовсе не помеха. Мне нравится твоё присутствие. Я хочу с тобой разговаривать. Хочу тебя слушать». Но знание не превращалось в слова. Как можно такое сказать? Ей, которая отворачивается и не поднимает глаз? – Ты… Умика напряглась. Ещё один быстрый, короткий взгляд. До боли короткий. Сомкнутые губы. – Умика… Показалось, сейчас одноклассница заткнёт уши. Сёта замолчал. И, не давая ему шанса заговорить вновь, Умика быстро поднялась: – Нужно идти. Враньё. Ноги в чёрных школьных гольфах зашуршали по деревянному полу. Вдаль, вдаль, уходя прочь. Послушные воле хозяйки. Сёта следил за движением ног до самого порога. На сердце было тяжело. Почему Умика вся направлена внутрь себя? Почему не позволяет себе улыбку? Не разрешит любопытство? Не спросит ни о чём лишний раз, не поинтересуется, только ведёт себя так, будто… Будто она уже больна.