Category: лытдыбр

オラの目

(no subject)

Волшебная вещь - таблетки. Никогда не сознавала.
Я теперь забываю, как оно было до таблеток, какие были ощущения и какие были тогда дни, чего не хватало, чего хотелось, чего не хотелось. Скоро забуду окончательно и, пожалуй, хочу сейчас записать, пока это "окончательно" ещё не стало "уже".

Как оно было...
Как оно было. Сейчас уже трудно представить. Помню обрывками, редкими эпизодами.
Помню, что каждый день... каждое утро было очень тяжело, очень неохотно вставать. Каждое утро, выходя из дома, я с тоской думала: "Зачем? Зачем опять, ещё один день, зачем это утро, зачем я вообще куда-то иду?" Помню, что приходила на работу, включала компьютер, уплывала в переводы или письма, в иероглифы и буквы. Помню, что были дни, когда я не произносила ни слова кроме обязательных "Охаё годзаймас", "Оцукарэсама дес", "Осаки-ни сицурэй симас". Работала молча, обедала молча, ехала домой молча, дома сидела тоже молча.
Я не помню, с какого момента стало "хуже". Помню Новый год, потому что было весело и хорошо, и были люди. Помню прошлый август и сентябрь: приезжала Лана, приезжала Чиби, и было весело и хорошо. Что было в промежутках - не помню.
Не хотелось ничего. Совсем ничего, только есть и спать - существовать растительно, не быть, не мыслить, не нуждаться. Помню, что тогда я очень сильно - ещё шаг и до желания тошнить съеденное в унитаз - подсела на сладкое: потому что это было единственное, что приносило радость.
Есть сладкое, смотреть телевизор или читать, есть сладкое, спать, идти на работу, работать, есть, работать, идти домой, есть сладкое, спать.
В одну ночь я не смогла идти домой просто так, потому что возвращение казалось ужасным - абсолютно, совершенно безрадостным - потому что это стало невыносимым - простое существование, без возможности что-то сделать, что-то сотворить, потому что вернуться домой вот так, прямым ходом, означало то же самое, что прыгнуть навстречу поезду, какое-то насильное душевное себяубийство. Тогда я пошла с заходом по всем 24-часовым комбини в округе. И возвращалась домой так, от комбини к комбини, жуя на ходу, жуя без остановки, потому что страшно было остановиться, бросить жевать и идти в полной, абсолютной пустоте.
Тогда же я пробовала пить - закупалась алкоголем в ближайшем магазине. Так тоже легче не становилось - опьянение такая штука, что совершенно не всегда приносит радость. По-моему, я даже не пьянела толком, впрочем, ничего серьёзного я, кажется, тогда не покупала, так, по мелочам, сливовое вино в семнадцать градусов...
Помню, что... Но это было ещё до Нового года. Я вернулась домой - в полную тишину, в темноту, в глухую свою обыденную пустоту, и, не сумев выдержать, там же, едва закрыв за собой дверь, в коридоре, разревелась. Кажется, что-то выла - без слов, слов никаких не было, не было мыслей. Было просто... было очень тяжело. Горько, обидно, одиноко, неправильно. Я не знала, что это, не знала, что со мной творится, не знала, почему мне так плохо. Почему мне вообще может быть плохо, здесь, в городе, куда я мечтала попасть. Здесь, в Японии, которую так не хочу оставлять. В чём вообще мои проблемы, почему я страдаю, от какой такой неизвестной хрени я страдаю, что не могу жить и не могу наслажаться?

Помню, что меня всё раздражало. То, что это тоже болезнь и дело серьёзно, я осознала, когда от злобы захотела попросту убить человека, пересёкшего мне дорогу. Убить не себя - такие-то мысли слишком привычны, чтобы им удивиться или что-то осознать, - я захотела убить постороннего человека, совершенно ничего плохого мне не сделавшего. Это желание убить я помню - ударить, лучше ножом, лучше несколько раз, ударить, чтобы освободиться, чтобы стало легче, чтобы стало спокойнее, чтобы стало хорошо.

Жуткое раздражение - до тряски. Ненормальное поглощение сладкого - однажды, кроме парфе, печений, пирожных и шоколада, я съела за день только два яблока. Желание уничтожить - себя или других, мир вокруг, каждый неумолимый новый день. Невозможность что-то творить - ни снимать, ни писать, ни разговаривать.
"Выйди куда-нибудь, - говорила мама, - сходи в бассейн или на дискотеку. Сходи на какую-нибудь выставку".
Я никуда не хотела. Мне было "хорошо" дома. На самом деле не было - но я могла уставиться в телевизор и пожирать сладкое, инсценируя радость.
Сладкое, однако, штука такая, что после инсулинового выброса идёт сильный откат. В раздражение, ага.
Этакий миленький замкнутый круг.

В январе, дома, я ходила к психологу. Но там мне ничего не посоветовали... на самом деле я сама не смогла рассказать, что и как со мной не так. Врачи (и вообще другие люди) - не телепаты, если не передать словами, сходу никто ничего не поймёт. Но тогда у меня плохо получалось передавать словами.
К тому же тогда, в Эстонии, со мной были родители и были наши. Было нормально. Даже хорошо - особенно когда вместе с кем-то. Настолько, что я могла чувствовать себя здоровой. Почти как обычно.
В марте я пошла к другому психологу. Или уже психиатру? Здесь, в Токио.
На этот раз мне было до того безысходно, что это сыграло мне на руку. Доктору пришлось оценить истерику, которую я устроила в его кабинете. Сейчас мне интересно, есть ли у него другие пациенты, которые не смогли разговаривать о своих проблемах и потребовали бумагу, чтобы писать. Были ли пациенты, которые после приёма запирались в туалете, чтобы полчаса ждать, когда придёт в порядок красная и опухшая рожа.
Доктор выписал мне таблетки. Один вид велел принимать, когда снова станет безысходно, второй - каждый вечер перед сном. Я вышла от него, чувствуя, что моя жизнь, кажется, спасена...
Легче стало не сразу. Поначалу было плохо, почти так же плохо, и так же сладкое - какая-то радость, какие-то приятные ощущения... Но таблетки помогали - в некоторой мере помогала даже мысль о них. Я знала, что у меня есть антидепрессанты - значит, я буду жить. Знала, что это болезнь - значит, её можно вылечить. Стало спокойнее.
В первые же выходные после того, как я стала их принимать, я смогла выйти из дома. Съездила на Сибую. Потом... потом, помаленьку, начала думать, что можно заинтересоваться чем-то ещё.
Помню мысль, которая приходила мне в голову тогда. Что депрессию надо лечить, как лечили болезнь сэра Макса из хроник Ехо, когда он прожил жизнь, читая зачарованную книгу - лечить новыми впечатлениями. Благодаря таблеткам я смогла подумать, что хочу этого - новых впечатлений.

Почему я заболела? Хрен его знает. Доктор сказал, женщины вообще этому подвержены. Мама сказала, что это у нас семейное, по отцовской линии, мол, и тот родственник, и этот, антидепрессанты принимали, и это им помогло.
Почему вообще люди заболевают? Хрен его знает. У кого-то стресс... у кого-то проблемы на работе, у кого-то - смерть близкого человека, у кого-то - хроническое неумение общаться.
Опять же, заболевают депрессией не сразу. В моём случае, похоже, длилось оно пару лет... пока не вышло наружу.
Что я с этим буду делать? Да ничего. По крайней мере, сейчас всё помаленьку налаживается.
Оно и удивительно - что благодаря таблеткам. Благодаря серотонину или ещё какому там тонину - которого у меня по каким-то причинам недоставало. Благодаря таблеткам я могу сейчас жить. Совершенно нормально, обыкновенно жить. Писать буквы и делать фотографии. Ходить гулять и отказываться от сладкого - когда не хочу его есть. Придумывать себе новые занятия. Слушать музыку. Терпеть, когда люди впереди двигаются слишком медленно.
Просто удивительно.